— Выходь на полдоски! — гаркнул, тараща осовелые глаза, Сидорка Луговитин.
Гармонисты, опорожнившие по граненому бокалу, сыгрывались, рокоча басами. От плясовой задребезжали окна, дрогнул спертый воздух.
Осип Васильевич оторвался от стула, подбоченясь, ударил каблуками в пол.
— Ходи, Сидорка!
Высокий и костлявый, будто нехотя, встал Луговитин, скрестив на широкой груди руки, медленно пошел вокруг Полякина.
На чесучевом жилете, обтягивающем впалый, не в пример полякинскому, живот, глухо звякала золотая с брелоками цепь. Словно прислушиваясь к ее звону, опустив нескладную лохматую голову, шел Сидорка мелким, спокойным, в такт музыке, шагом, и только четко темнела, наливаясь кровью, очерченная светлым воротом рубашки, чугунная от загара шея.
Обливаясь потом, Полякин плыл вокруг своего кагальницкого друга, как каюк перед громоздким баркасом. Мягко шикали, елозя по полу, подошвы сапог. Правая, в рыжеватой щетине, рука небрежно заложена за пухлый розовый затылок, левая — в кармане штанов.
Голоса гармоний обгоняли друг друга в бешеном ритме танца. Сидорка вытянулся столбом. Ноги его пронизала судорога отчаянной матросской чечотки, градом рассыпавшейся по гудевшей от восторга зале.
— Надбавь, Сидорка! — слышались возглас.
— Бей до костей!