— За правильный порядок в гирлах благодарим тебя, ваша высокородия. Бери, чтоб время на твоих часах сходилось с нашими, — бубнил Луговитин и подмигивал Полякину.
Коротьков фамильярно положил на плечо Шарова руку, сюсюкал:
— Тимофей Андрианыч, твое око зорко, твоя рука — владыка. С насими ватагами поступай по справедливости. За это тебе поцёт и увазение.
— А теперь — гулять! — крикнул Полякин и, выйдя из-за стола, скрылся в передней. Не прошло и пяти минут, как распахнулась дверь. Поглаживая бородку, Осип Васильевич ввел в залу двух наилучших хуторских гармонистов.
Столы сдвинули в одну сторону, образовав буфет с закусками и выпивкой. За стойкой приготовилась ублажать гостей разрумяненная, с засученными рукавами Даша. Шарову освободили почетное место под увешанным бумажными цветами портретом государя.
Словно телохранители, уселись рядом с полковником атаман Баранов и помощник пристава. Баранов все время молчал, бессмысленно строго вращая черными глазами, выпячивая грудь. Учитель уныло смотрел в пол и не отвечал на назойливую речь пристава.
Осип Васильевич носился по залу вихрем. В ногах его уже не было прежней твердости, но двигался он все еще легко.
— Дашенька, — приказал он горничной, — гармонистов не спаивать. Пускай выпьют церковного и — бог с ними. Играть-то им цельную ночь. А вам, дорогие гости, по чарочке сантуринского, чтоб прояснилось трошки в курене, а то, чую, мгла с гирлов напирает.
— Ну и прасол! Ну и Осип Васильевич! — восторгался маленький круглоголовый Коротьков.
— А теперь гопачка! — крикнул Полякин.