…Тихо догорал день, спадал зной В предвечернем покое стоял за окном сад, будто прислушиваясь к звукам разгула. За Мертвым Донцом закатной розовой мглой заволакивалось займище.
Уснувшая река отсвечивала зеленоватой глазурью; в ней вырисовывались четкие отражения каюков и байд, замшелые фронтоны рыбных заводов.
В хмельном угаре подошел прасол к окну. Отрезвляющая волна воздуха ударила в лицо. Пьяно качнулись в глазах байды и каюки, приплюснутые камышовые кровли — все крепкое прасольское хозяйство. Оно лежало у реки, как ненасытный зверь. Полузабытая тревога, от которой часто ночами схватывался с постели Полякин, стиснула сердце: все ли в порядке? На месте ли люди, не забыли ли ватаги о своих договорах?
Будто желая заглушить в себе беспокойство, Осип Васильевич отшатнулся от окна, сказал Луговитину:
— Сидорка, налей-ка мне шустовского! Да смотри, чтоб с пятью звездочками. Дай, я — сам.
Руки прасола тряслись, проливая коньяк на, тарелку с икрой.
Кто-то невпопад затянул сговорную:
А у нас нынче незнакомый гость побывал,
У порога он весь вечер простоял…
— Отставить! — остановил певцов прасол. — Нынче наша гульба, а завтра для молодых. Ребята, на ярмарку! — гикнул, Осип Васильевич и, подойдя к окну, работнику: