У кошей — азартное торжище. Наехавшие из города торговцы пивом, табаком, сластями наперебой предлагают свой товар. В толпе шныряют сбитенщики, угощая озябших людей сбитнем, сдобными кренделями.
От главного коша быстро прошагали хуторские атаманы во главе со старшиной «скачков» Козьмой Петровичем Коротьковым.
Круглое лицо рогожкинского прасола в пушистой раме спущенного треуха раскраснелось от мороза. Маленькие глазки весело скользили по застывшей в напряженном ожидании толпе. Козьма Петрович шагал осанисто, как главнокомандующий. За ним, выставив из лисьего воротника необъятной купеческой шубы поседелую от инея бороду, важно и тяжело ступал Осип Васильевич Полякин. Дойдя до берега, Коротьков остановился, самодовольно жмурясь.
— Господи, помилуй! Сколько миру-то, а? Осип Васильевич… И все на нее, на матушку-рыбу… Как, по-твоему, пойдет дело?
Осип Васильевич втянул носом воздух, глянул вниз по Дону.
— Пойдет, — уверенно ответил он.
Коротьков грузно влез на сколоченную из досок шаткую вышку, сняв треух, перекрестился на восток. Вскинув голову, неуклюже махнул треухом. Стоявшие внизу пихрецы дали нестройный залп. На шест вышки с ревом взвился трехцветный флаг.
Козьма Петрович сошел с вышки, все еще не надевая треуха. Его чуть не сбили с ног: толпа закружила его, понесла.
«Господи, помилуй», — шептал Коротьков и улыбался торжественно и радостно.
Земля дрожала от сотен обутых в кованые сапоги ног, от тяжелой лошадиной рыси.