— Укрывайся, парнище. До зари еще далеко.
Голос казака, кинувшего подстилку, показался Аниське знакомым.
Привстав, он обернулся и не поверил своим глазам: от него смущенно отворачивал веснушчатое лицо рогожкинский задира-казак… Теплое, невыразимо приятное чувство охватило Аниську. Он натянул на голову полушубок, зажмурился.
Отдаленно, неясно звучала людская речь. Аниська не слушал ее, думал:
«Вот тебе и казаки. Хорошо знает их Малахов. Он с ними сговорится».
Тихо шуршал над головой камыш. Под шалаш задувал жесткий ветер, крутил серебряную пыль снега. Земля отвечала предзаревой тишине частыми глухими стонами. Это рыбаки рубили по Дону дышавшие пресным запахом воды проруби. Где-то в коше прокричал неведомо откуда завезенный петух.
Аниське на мгновенье показалось, что он в хуторе — все отошло в приятно затягивающий туман, — Аниська задремал.
Утро развернулось над гирлами мутное, серое. С низовьев ползли низкие, засиненные оттепелью тучи. Далекие, заброшенные в бурожелтые камыши хутора хмарно темнели, заволакиваясь вьюжистой мглой.
По заповедным участкам Дона, по устьевым притокам дымили кострами рыбачьи таборы. Закованное в лед стремя реки рябило правильными рядами прорубей, обозначенных камышовыми метками. У каждой из крайних от берега прорубей, качаясь от ветра, болтались дощечки с грубо выведенными на них номерами сотен. На берегу, будто полки в боевой готовности, строились ватаги. Тесные ряды саней, конных, ручных, с рогатками на задках для сетной клади, громоздились у берега.
Не рыбачье становище, а табор кочевников!