— Погоди, братец, — спохватился он вдруг. — За какую куплю ты говоришь?
Леденцов, разрумянившийся от возбуждения, сердито уставился в тестя.
— Как это за какую? Мы с Мартовицким заарендовали в море трехверстовый участок — от старого пирлового маяка до глухого шпиля, что напротив Малого буйка.
— Ну, ты, брат Гришенька, либо осатанел совсем, либо шутишь. Да нам за тот участок мержановские да косянские рыбаки кобаржину в два маха сломают. Истинный Христос! У кого ты ее заарендовал, скажи?
Гриша лукаво усмехнулся, пошарил и карманах.
— Я вам, папаша, сейчас и договор покажу. Это же местина заповедная, верно говорю, и какое дело до нее косянам или мержановцам? Рыбалить будем мы, а пихра будет стрелять по крутиям. Я так понимаю: царя скинули, а порядки останутся старые. Как вы не понимаете, папаша, нового положения!
— Но разве это мыслимо?! — уже неуверенно протестовал Осип Васильевич. — Это дело может до самого наказного взыграть. Шуточка! Да разве мало людей на каторгу позагоняли, — лицемерно разжалобился вдруг он, и глаза его старчески заслезились. — Пойми, Гришенька, сколько эти заповеди людей загубили, сколько сиротских слез пролилось, а теперь опять это самое дело починать? Господи, помилуй! Да нас с тобой за таковские штуки с молотка продадут!
— Ну, папаша, волков бояться — в лес не ходить. Насчет наказного вы не беспокойтесь. Теперь наказному только самому до себя. Теперь все законы так смешались, что сам архимандрит не поймет. Верно говорю. А дело это на сотни тысяч может потянуть. Участок севрюжий, самый ходовой… Да тут и сомневаться нечего. Дело прибыльное.
— Эх, грехи наши тяжкие! — вздохнул Осип Васильевич, — Своротют нам с тобой рыбалки голову, верно говорю. Сам знаешь — революция.
— Революция, папаша, уже кончилась, а покуда новая в гирлах будет, роса очи выисть, як кажут хохлы. Так-то…