Очутившись на улице, Аниська оглянулся. В широком окне правления мелькнуло злобное, обросшее черной бородой лицо атамана Баранова.
«Однако, как они меня боятся и ненавидят, — так бы и накинули на шею шворку, — подумал Аниська. — Да не то время: всех не перевешаешь и весь народ в кандалы не закуешь!»
Вернувшись домой, Аниська тотчас же стал собираться в дорогу. Федора встревоженно допытывалась:
— Куда это ты, сынок? Тут Панфил приходил, спрашивал, когда на рыбальство поедешь.
— Не до рыбальства теперь, маманя, — сдержанно-спокойно ответил Аниська. — Собери-ка лучше хлебца на дорогу. А Панфилу перекажи, чтобы шел нынче в Рогожкино. Да никому не говори, куда я делся.
Федора стояла у печки, беспомощно опустив руки.
Подхватив котомку, нахлобучив на глаза свой сибирский медвежий треух, Анисим вышел за ворота, озираясь, быстро зашагал вдоль изгороди к займищу.
13
В хутор Рогожкино Аниська пришел в сумерки. За Доном, на далеком синеющем взгорье, слабо мерцали желтые огни Азова. Хутор утопал в низком белом тумане. От ериков несло резким холодом. Узкие, обросшие вишенником и чаканом проулки были залиты водой. Начинался разлив Дона — время, когда рогожкинцы могли забрасывать сети прямо с крылец и сообщаться между собой только на каюках.
Мутные волны бились о высокие каменные фундаменты пестро раскрашенных куреней. Аниська с трудом отыскивал сухие места и, оступаясь на промоинах, шагал вдоль камышовых изгородей.