— Молчать! — замахнулся Автономов плетью.
Атаман придержал его руку.
— Плюньте на нее, Дмитрий Петрович. Все равно — не пособится. Чай, не иголка, найдем…
Автономов и атаман вышли. Иван Журкин, следуя за ними, стукнулся головой о притолоку, выругался, сказал метавшейся по хате Федоре:
— Ты, Федора Васильевна, сказала бы уже правду. А то все одно покою не дадут. Набедокурил твой сынок по завязку, Так что иди и повинись.
— Не буду я ни в чем виниться! — закричала Федора. — Мой сын ни в чем не виноват! И теперь он атаманам в руки не дастся! Прошло то время. За него люди добрые вступятся.
Точно какой-то свет озарил внезапно душу Федоры, придал неслыханную смелость ее словам. Этот свет была та правда, которую уже ясно видел ее сын и в которую верила она сама. Чутье подсказывало ей эти слова.
Почуяв в голосе женщины новую бесстрашную силу, Иван Журкин опасливо пятился за дверь и вдруг, хлопнув ею, выбежал на улицу.
14
Укрывшись у казака Красильникова, Аниська стал обдумывать дальнейший план действий. Сидеть покорно, сложа руки, и ждать ареста он не мог. Нужно было на притеснения хуторских властей отвечать таким же упорным сопротивлением. Жажда борьбы, как в былое время, пробудилась в нем.