— Да чего там! Ладно! Какой разговор — рыба в наших руках. Можем еще подвезть.
Аниська чувствовал, — какие-то крепкие нити начинали связывать его с этими, еще мало знакомыми ему людьми.
Многим недосталось рыбы, но и они после речи Ивана Игнатьевича притихли, дружески заговаривали с рыбаками.
17
Вечером рыбаки зашли к Ивану Игнатьевичу. Тесовый домик на глухой улице Темерника, двор, стиснутый со всех сторон такими же убогими домами, обнесенный дощатым покосившимся забором, чахлые акации, — вот и все хозяйство Ивана Игнатьевича.
В низкой комнатушке — удушливый запах столярного клея и лака. В прихожей, на верстаке, — набор инструментов: рубанков, стамесок, пил-ножовок, пилочек. Связки дикта, готовые, уже выпиленные формы разложены на скамье.
Рассевшиеся по углам рыбаки заняли половину комнаты. Все в этом жилье было маленьким: маленький стол, почти игрушечная печка, подслеповатые окна, да и сам Иван Игнатьевич выглядел тут ниже ростом.
Словно боясь неосторожным движением что-либо сломать, Аниська сидел не двигаясь, молча. За чаем разговорились о событиях на фронте, о бесконечных посулах Временного правительства, о забастовках, о городском совете, где, по словам Ивана Игнатьевича, хозяйничали меньшевики и эсеры.
Жена Ивана Игнатьевича, бледная и такая же маленькая, как и все в этом доме, второй раз вскипятила самовар, когда пришел с работы Павел Чекусов, закоптелый, весь пропахший мазутом и по обыкновению сердитый.
Аниська с усилием раскрывал слипавшиеся от усталости веки, ловил каждое слово. Казалось, люди эти знали обо всем, и Аниська проникался к ним все большим уважением.