Чекусов достал из кармана маленькую, с тусклым шрифтом газету, подал Ивану Игнатьевичу.
— Читай-ка, папаша. Да погромче. Тут, прямо сверху начинай.
Иван Игнатьевич бережно развернул газету.
— Э, вот она… «Солдаты и земля!»— воскликнул он таким голосом, будто увидел давнего хорошего друга.
Скупые слова воззвания начинались сразу деловито и кратко:
— «Никакие „свободы“ не помогут крестьянам, пока помещики владеют десятками миллионов десятин земли, — стал читать Иван Игнатьевич. — Надо, чтобы все земли помещиков отошли к народу. Надо, чтобы все земли в государстве перешли в собственность всего народа. А распоряжаться землей должны местные Советы крестьянских и батрацких депутатов…».
«А сейчас кто распоряжается?» — мысленно спросил, себя Аниська, но следующий вопрос, отчетливо произнесенный Иваном Игнатьевичем, прервал его размышления.
«Как добиться этого? Надо немедленно устраивать по всей России, в каждой без исключения деревне Советы крестьянских и батрацких депутатов по образцу Советов рабочих и солдатских депутатов в городах. Если сами крестьяне и батраки не объединятся, если сами не возьмут собственной судьбы в свои собственные руки, то никто в мире не поможет, никто их не освободит от кабалы у помещиков».
Аниська слушал… Панфил Шкоркин, опершись на костыль, казалось, задремал. Постаревшее лицо его, обросшее редкой седеющей бороденкой, с растрепанными усиками над полуоткрытым ртом, выражало беспомощную усталость. Угрюмый Чекусов сидел сгорбись, и только глаза его горели с каждым словом статьи жарче и злее. Долговязый Пантелей Кобец тупо смотрел в пол, а один из городских гостей, краснощекий увалень, с головой, подстриженной «под ежика», покрякивал от удовольствия при каждой фразе воззвания.
Закончив чтение, Иван Игнатьевич аккуратно свернул невзрачную на вид газету.