В это время на берегу моря, у хутора Мержановского, совершалось то, чего так боялись увлекшиеся обловом прасолы.
Еще на рассеете вернулись с моря обстрелянные охраной в законной полосе рыбаки. Весть о неслыханной наглости охраны взволновала хутор.
Аниська ночевал у Федора Приймы. Угрожающий топот бегущих по улице людей разбудил его. Он вскочил, стал быстро одеваться. Наказав Липе не показываться на улицу, выбежал во двор. От ворот шел Прийма. Его добродушно-флегматичное лицо выражало тревогу.
— Что случилось? — спросил Аниська.
— А ты хиба не чув? Прасола таки жаднючи, что у честных рыбалок кусок из-под носу украли. Мабуть, запретного им мало, каплюгам!
Аниська уже слыхал о жульнической проделке прасолов.
— Дядя Федор, — сказал он, ощущая прилив знакомой злобы, — Подошло-таки время потрясти их, поквитаться.
Прийма махнул рукой.
— С прасолами тот расквитается, у кого грошей богато.
— Мы и без грошей попробуем! — крикнул Аниська и побежал со двора.