Из-под горы наплывал грозный нарастающий шум. Аниська словно на крыльях слетел с обрыва. За ним, не отставая, бежали товарищи.
На берегу, по песчаной отмели рассыпалась толпа. Среди мужских треухов и картузов мелькали пестрые платки женщин и простоволосые, смоченные дождем головы ребятишек.
Десятка полтора дубов с поднятым парусами покачивалось у берега. На них суетились люди.
Аниська сразу заметил — толпа успела расколоться надвое: одна часть во главе с богатыми волокушниками предлагала решить дело мирно, судебным порядком, другая же, наиболее многолюдная, требовала расправиться с прасолами немедленно, самосудом, отобрав у них участок.
Плечистый солдат с красным от ярости лицом, стоял на опрокинутом каюке. Он то и дело срывал с белобрысой стриженой головы серую солдатскую папаху, махал ею и, снова посадив ее чуть ли не на самый затылок, орал сиплым басом:
— Це шо воно таке робытся, хлопцы?! Га? Я пришел с фронта, имею два егорьевских креста… И ось тоби — заслуга! Впихав порыбалить, а мене угощают тим же, чим угощали нимцы. И да угощають? Там, де я зроду рыбалил! В кровину! Спаса! Де ж нам теперь рыбалить? До кого идти жалиться? Га?
Солдат высоко взмахнул папахой, с остервенением ударил ею о днище каюка.
Аниська вскочил на корму. В это время он вспомнил слова воззвания, так поразившие его у Ивана Игнатьевича, и ему захотелось сказать толпе тоже что-нибудь похожее на эти слова.
Горячая вода а захлестнула ему горло, но он поборол ее, заговорил сначала срывающимся, затем все более крепнущим голосом:
— Братцы! Начальник рыбных ловель запродал прасолам участок из законной полосы. Теперь этот участок, вроде как запретный. Мы не супротив заповедных вод, где должна плодиться всякая рыба, но у нас, братцы, отнимают наше, законное. Сейчас половина запретного вот так закуплена прасолами да атаманами, чтобы те пускать туда бедных рыбалок. Охрана убивает нашего брата там, где по правде мы должны рыбалить, и это надобно кожелупам, чтобы они лопатой гребли себе в мошну.