— Опять?! — побледнел Осип Васильевич.
— Опять. Только теперь уже держитесь. Большевики — это, знаете, «долой капитал!» и тому подобное… Понятно?
Прасол сидел, ввалившись в кресло, опустив лысую голову. Ему казалось, что Леденцов шутит или нарочно пугает его.
— Ты, Гришенька, всегда меня расстраиваешь. Когда это было видано, чтобы люди супротив капиталов шли! Каждому ведь хочется капитал нажить. Ведь я простой рыбалка был, у меня ломаной копейки на праздник не было, а я все-таки думал, как капитал этот нажить. И вот нажил. Бог помог. И так каждому охота, поди.
Леденцов, презрительно усмехаясь, смотрел на прасола.
— Вы, папаша, как малое дитё рассуждаете или придуриваетесь. Забыли вы, как мержановцы громили нас на море? Из-за какой милости, как по-вашему?
Прасол молчал.
— Да вы, папаша, близко не принимайте к сердцу. Большевики придут ли сюда, еще не известно. Генералы Каледин и Алексеев собирают сейчас войско из казаков, чтобы не пустить большевиков на Дон. Авось, бог помилует.
За последние дни прасол совсем осунулся, одряхлел, аккуратная его бородка побелела, точно покрылась инеем.
В ту ночь совсем расхворался Осип Васильевич. До самой зари в голубом доме слышались стоны, суетились люди, желтел тревожный свет.