— Ну, дождалась-таки своего… не чужого… — недобро и завистливо скривила тонкие губы Лушка.
Анисим, не выпуская из рук знамени, бегал от всадника к всаднику и пожимал руки. Все лица, обветренные, обросший бородами, казались ему давно знакомыми. Веселый говор, женский радостный визг, плач, смех стояли над путями. Увлекая за собой конников, толпа повалила к станции.
6
В первый же день немало рыбаков, до войны работавших у прасола Полякина, пришло с большевиками. Пришел из Сибири Яков Малахов, с фронта вернулись Игнат Кобец и Васька Спиридонов, спутник Аниськиной юности. Васька возмужал, раздался в плечах. Левая раненая рука его была забинтована, висела на перевязи. Широкое лицо обросло светлорыжей бородкой.
Два года не был Васька дома, и за это время фронтовая жизнь наложила на лицо его жестокий след: оно потемнело, покрылось ранними морщинами, как степной камень под ветрами и непогодью.
Аниська и Васька встретились на улице и долго сочувственно разглядывали друг друга. Васька не обнаружил большой радости при виде старого приятеля. Глаза его остались усталыми и равнодушными.
— Что, небось, обломало на фронте-то? — добродушно усмехаясь, спросил Анисим.
— Как видишь… — нехотя ответил Васька, зябко запахиваясь в потертую шинель.
— Чего делать будешь теперь?
— Воевать-то уж не стану и с прасолами драться. Довольно. Пускай тот воюет, кому охота.