Анисим насмешливо щурился:
— Забыл старое… За кого же ты теперь?
— Ни за кого — ни за белых, ни за красных, а сам за себя.
— Ну и дурило ты! Не образовала, видать, тебя солдатская житуха, — с досадой сказал Анисим.
Васька молчал, глядя куда-то в сторону. Анисим напомнил:
— Гляди, Василь. Жизнь на свое место поставит. Не то время, чтобы на печи отсиживаться. Отсиживаться станешь, кто-нибудь другой с печки стащит.
— А ежели я не хочу? — вдруг злобно оживился Васька и ткнул под нос товарищу согнутую на перевязи руку. — Вот это видишь?
Анисим сплюнул, пошел, не оглядываясь.
На площади собирался митинг. Много жителей еще не вернулось из отступления, и толпа, облепившая крыльцо хуторского правления, была не особенно густой. Больше всего было красногвардейцев из отряда Сиверса. Среди серых, вымоченных дождями шинелей и полушубков пестрели платки женщин.
На крыльце стоял сам командир большевистских войск — Сиверс. Он был в серой смушковой папахе, в кожаном, перепоясанном желтыми ремнями пальто, с деревянной кобурой маузера на поясе. Ветер играл его светлыми, спадающими на лоб ребячьими вихрами. На впалых щеках цвел розовый нежный румянец.