Рядом с Сиверсом, неуклюже переминаясь с ноги на ногу, сняв шапку, почтительно стоял председатель гражданского комитета Парменков. Из-за его спины робко высматривали члены комитета — старик Леденцов и другие. Самого главного, Гриши Леденцова, прасольского компаньона, не было на крыльце. Он уехал из хутора неизвестно куда.
Широкое, одутловатое лицо Парменкова выражало испуг и подобострастие, как будто стоял он перед новым, грозным хозяином и еще не знал, чем угодить ему, боялся, что тот потребует у комитета строгого отчета.
Малахов сжимал локоть Анисима, щуря умные, с веселой хитрецой глаза, бормотал на ухо:
— Гляди-ка, эта шатия, комитетчики, как поджали хвосты. Теперь мы за них возьмемся!
Студеный ветерок разносил по площади обрывки медленной, с латвийским акцентом речи.
— Товарищи казаки! Генерал Каледин обманывал вас! (Ветер отнес несколько слов, заглушил). Солдаты, рабочий класс и беднейшее крестьянство идут с нами. Среди вас уже есть люди, которые помогали бить калединцев. Вот они! — Сиверс протянул руку к стоявшим у крыльца партизанам. — Эти люди пойдут с нами и дальше. За землю, за мир, за советскую власть!
После Сиверса выступил его помощник Трушин, бледнолицый бородатый матрос Балтийского флота. Он говорил сиплым басом, широко расставив ноги, потрясая кулаком. Он с какой-то особенной страстью и силой выговаривал незнакомое хуторянам волнующее слово «братишки», бил себя в грудь кулаком, откалывал такие соленые словечки, что громкий смех прокатывался по рядам слушателей.
— Братишки! — сипел матрос, и цейсовский морской бинокль прыгал на его обтянутой бушлатом груди. — Контра уже смазала пятки! Мы ей штаны полатали… Всякую кадетскую бражку мы поскидаем в Черное море… Братишки! Долой капитал и всяких буржуазных пауков!
Матрос разошелся вовсю. Сиверс наклонился к нему, что-то сказал.
— Кто хочет, братишки с нами, — пишись в отряд. Скорей доконаем контру! Я кончил! — выкрикнул напоследок матрос.