7
Ночью грозно, предостерегающе шумело море.
У береговых отмелем высились ледяные валы — «натёры»; это на них, нагромождая осколки взломанного льда, со свистом и шумом наскакивал визовый ветер.
По старой рыбацкой привычке следить за переменой погоды Анисим вышел во двор. Ветер еще не успел разыграться со всей силой. Он шел полосой, охватывая займище. Анисим посмотрел на небо. Низкие и темные, с пепельными краями тучи, гонимые подоблачным воздушным течением, наперекор ветру, двигались с верховьев. Срывался мелкий колючий снег.
«Конец оттепели, — подумал Анисим. — Скоро оборвется низовочка. Добре напирает сверху. На завтра ударит мороз».
Он присел на завалинку, закурил. В голове кружились обрывки пережитого за день: встреча советских войск, митинг, речь Сиверса, выборы ревкома…
Как все быстро изменилось! Еще два дня назад в гирлах стоял охранный кордон, оберегавший установленные атаманской властью и прасолами границы заповедных вод, — теперь на его месте груды пепла, и только ветер посвистывает над застывшим пожарищем. Еще вчера в хуторском правлении рядом с прасольским гражданским комитетом властвовал атаман, а теперь он сидит в той же кордегардии, в которую запирал своих непокорных станичников. А в прасольском доме — ревком, и председателем в нем Павел Чекусов, а его помощником — он, Анисим Карнаухов…
Анисим вспомнил дни мержановского мятежа, дни тревог и сомнений, поражений и побед, — все это ему казалось далеким.
«Слабые мы были тогда, безоружные — вот и сломали нас, — думал он. — Теперь у нас — сила. Отгоним подальше этих гадов. Вернусь с войны, заберу из города Липу и заживу как следует быть».
И Анисим стал рисовать себе будущую мирную жизнь без атаманов, полицейских и прасольской неволи. Он так размечтался, что забыл обо всем, потерял ощущение времени, ходил по двору, прислушиваясь к шуму камыша в займище, испытывая возбуждение при мысли о том как пойдет вместе с товарищами в новый решительный бой.