Прасол Осип Васильевич Полякин вместе с домочадцами укрывался от большевиков в дальнем приморском селе, верст за сорок от фронта.
Пасмурными сумерками в прасольский двор въехали грубо сколоченные сани, запряженные тощей коротконогой лошаденкой. На них горбился прасол. В рваном овчинном тулупчике, в подшитых кожей валенках, в облезлом треушке он походил на обнищалого рыбалку. Сани подъехали не к дому, а к кухне. Из кухни вышел работник Иван и не сразу узнал хозяина.
— Осип Васильевич! Господи сусе! — крестясь, воскликнул он.
— Молчок! — тихо сказал Осип Васильевич и, слезая с саней, шепнул: — Распряги коня, только сбруи не снимай.
Работник выпряг лошадь, завел ёе в конюшню и, кинув в ясли сена, поспешил на кухню. Прасол сидел у окна впотьмах, не раздеваясь. Желтый свет мерцал в окнах горницы. Тусклые его отблески озаряли исхудалое, обросшее всклокоченной бородой лицо Осипа Васильевича. В кухне бродил застарелый запах сбруи, кислого хлеба и махорки.
— Как же это вы не боялись ехать? — приглушая голос, спросил Иван.
— Гирлами прошмыгнул. Дна раза нарывался на антихристово войско, да бог миловал, — дрожа старческими губами, ответил прасол и, не отрывая жадного взора от огней горницы, добавил:
— Хозяйничают, значит, квартиранты? Много награбили?
— Вроде бы сумлеваются. Сарайчика два почистили. Подвод пять свезли. А ныне ревком запретил самовольно брать имущество. Потому — берет кто попало.
Осип Васильевич подозрительно покосился на работника.