В последние дни Максим ежеминутно и, как никогда, страшно сквернословил, и теперь его товарищи беспокоились, как бы он не загнул без всякой причины во всех богов и царей. Особенно боялся этого добродушный и всегда спокойный Крыльщиков. Поддерживая Чеборцова, он пробормотал ему на ухо:
— Ты, Максим, остерегись, пожалуйста. Не кроши, за ради бога. Супротив баб и детишек неловко.
К всеобщему удивлению, Максим покорно кивнул головой.
— Нет, братцы, не до матюков мне. Довоевался я… В грудях у меня от германских газов что-то истлело. Ночью, кажись, отойду, — и, пьяно качнувшись, не устоял на ногах, свалился прямо на пол у печки.
Дружинники бережно укрыли товарища полушубками.
— Лежи теперь, знай, а к утру вскочишь, навроде как с похмелья, — попытался улыбнуться Малахов.
Не прошло и минуты, как Чеборцов в беспамятстве заорал:
— Р-рота, в цепь! Германскую кавалерию в штыки!.. Рассыпайся!..
— Свят, снят… спаси и сохрани! — истово закрестилась старуха, а детишки пугливо захныкали.
Послали за фельдшером. Тот явился не скоро; вылив в рот Максима лекарство, ушел так же молча, как и появился. Молодая казачка, тем временем успокоенная мирным видом бойцов, их знакомым рыбацким говором, смотрела на них доверчиво, с ласковым участием.