Осип Васильевич и Гриша Леденцов встретились на веранде, где так любил старый прасол обдумывать свои промысловые дела. Но теперь веранда выглядела неуютной и грязной, а сам Осип Васильевич, казалось, давно не был хозяином ее. Одетый в рваный пиджачишко, в надвинутом на глаза порыжелом суконном картузике сидел он в своем деревянном кресле в уголке веранды и, щурясь, смотрел на задернутое вечерней закатной дымкой займище. Ничего не осталось в нем от прежнего, властного и полного достоинства хозяина. Он сидел здесь, как чужой и случайный гость.
— Папаша, вас и не угадаешь. Забились в уголок, как сыч, и не приметишь сразу, — сказал Леденцов, поднимаясь на веранду. — Здравствуйте!
— Здравствуй, Гришенька, здравствуй, сынок, — обрадованно закряхтел Осип Васильевич. — Довелось-таки свидеться. Думал, что в такой суматохе живого не повижу.
Прасол привстал, обнял зятя.
Гриша осмотрелся, наклоняясь к тестю, спросил вполголоса:
— Слыхал я, — у вас тут ревком расположился. Что-то не вижу…
Полякин замахал рукой.
— Бог с ним! Сначала попужали, заняли дом, а потом перебрались в комитет. Общество, спаси Христос добрых людей, отстояло меня. Да и то сказать, надо подчиняться. Несть власти, аще не от бога.
— Ну, папаша, бросьте Лазаря петь! Слыхал я, — отчебучили вы штуковину.
— А как же ты думаешь? Под чью дудку нам надо танцевать теперь, а? Скажите-ка… Кажись, не забыл ты, из какого мы теста. Мужики. Хохлы. Какими были, такими опять стали. Вот как.