— Так ли? — насмешливо сощурился Леденцов.
— Так, так, Гришенька, — оживляясь, забормотал прасол. — Какой я тебе капиталист, а? Я — крестьянин Курской губернии, Обояньского уезда, Михайловской волости, — вот кто я. Я рыбалка. Сам починал свое дело вот этими руками. Все мы из мужиков, из крестьян. А большевики разве супротив мужиков идут?
Гриша смотрел на тестя так, будто не узнавал его или потов был расхохотаться.
— Ну, вы, папаша, и ловкач! Не в обиду будь сказано, политику играете ловкую. Желаю успеха! — с приказчичьей галантностью изогнулся Леденцов. — Лавируйте… А я предпочитаю идти напрямик. Мне никто не поверит, что я теперь крестьянин. Крестьянами мы были, а теперь мы — кожелупы. Кажется, так нас тут в хуторе прозывают. И ежели общество вас пока не трогает, как и моего папашу, так это пока. Слабовато они еще стоят. Укрепы нет. А ежели бы дать им эту укрепу, они бы вас поделили еще не так…
— На то божья воля, — вздохнул прасол.
— Во-во! Божьим именем ловко прикрываетесь, папаша, Вы — прямо артист.
— Бог с тобой, Гришенька! — обиделся Осип Васильевич. — Ты, может, скажешь еще, что я жулик… Помилуй бог!
Осип Васильевич и Гриша замолчали. Оранжевый свет тихого вечера постепенно угасал, веранда окутывалась сумраком. Между голых ветвей дикого винограда, еще цепко державшегося за перила и резные столбики, просвечивали спокойные отблески заката. Пахло горьковатой цветенью верб, из займища несло резкой прохладой. Было так тихо, что слышен был сонный, спокойный плеск недалекой реки.
— Благодать-то какая! — сказал прасол.
— Погодка самая рыбная, — заметил Гриша. — Как тут старые ватажники — рыбалить не собираются?