Прасол понял: уговаривать рыбаков бесполезно. Сердце его словно оборвалось.
— Я сейчас, братцы. Я супротив общества не иду, — заговорил он и кинулся в дом.
— Берите, братцы, — вернувшись, проговорил Осип Васильевич и отдал Панфилу связку литых гремящих ключей.
— Вот это дело! — с суровой веселостью сказал Панфил и усмехнулся. — Это настоящий откуп за паи. Зараз мы снарядим дубки и поедут рыбалки в гирла наловить рыбки. А то ведь завалялись у вас снастишки без дела, а рыбалки маются. А мы слыхали, — вы не супротив советской власти, Осип Васильевич.
Восковая желтизна заливала давно не бритые щеки Полякина, острая бородка дрожала. Дерзость Панфила, этого когда-то ничтожного человека, лишила Полякина самообладания.
— Ладно, грабители! Пользовайтесь! — не помня себя от ярости, с хрипом выкрикнул он. — Подавитесь! Пускайте все на распыл!
— Но, но! — оборвал Панфил и угрожающе поднял винтовку. — Только без бунту. А то мы и посадить можем.
Панфил и Ерофей сошли с крыльца. Осип Васильевич стоял в сенях, слушая, как удаляются их шаги и глохнут ненавистные голоса. Ноги его тряслись в коленях. В глазах мелькали красные круги…
Промыслы тем временем были объяты давно не виданной суетой. Люди торопливо открывали обомшелые двери лабазов, вытаскивали новые, еще не бывшие в употреблении неводы, бродаки, вентеря, мелкие сети. Анисим, приладившись тут же, на ящике со смолой, заносил в опись прасольское имущество. Посреди промыслового двора подымался пахучий смолистый дым: это рыбаки уже варили в огромном чугунном котле смолу, готовились смолить волокуши. В другом месте чинились и штопались широкие, скованные железными обручами чаны; с веселым уханьем рыбаки подкатывали их к приемочным лабазам. В бондарне стучали молотки, визжали пилы.
А у берега, на дубах уже натягивались широкие паруса, шпаклевались и заливались смолой рассохшиеся днища объемистых калабух и легких каюков. Павел Чекусов руководил сбором ватаг, назначал заводчиков, выдавал рыболовецкие снасти.