— Кажись, все, — ответил Полякин. — Всех, какие были в ватагах на море и громили мои снасти, назвал.
Автономов аккуратно сложил список, сунул в карман.
Осип Васильевич проводил Автономова со двора, иудиной семенящей походкой вернулся в горницу.
21
…Ветер внезапно затих, как это часто бывает ранним утром. Непоколебимая тишина разлилась в посвежевшем воздухе. Где-то в займище, за Мертвым Донцом, крякали дикие утки, размеренно ухала птица бугай.
Анисим шел вдоль берега, задумчиво опустив голову. Тишина точно баюкала его. Тело гудело от усталости.
С мыслями о предстоящей работе Анисим подошел к своему двору. Расслабленный бессонной ночью, словно опьяненный пахучим воздухом, он присел на бревенчатой кладке старого причала. Когда-то отсюда отваливали крутийские дубы.
Теперь одна мысль о хищничестве коробила Анисима. Недавняя жизнь с обманами, хитростью, вечным страхом за свою судьбу, казалось, ушла навсегда. Ведь не стало тех, кто толкал на эту жизнь. Не стало атаманов, полицейских, начальника рыбных ловель, а прасол притаился в своей горнице, будто и не было его на свете.
У причала стоил «Смелый». Голая его мачта косо накренилась над водой. «Надо досмолить дубок да еще хоть разок с Панфилом и Ильей в гирла, — подумал Анисим. — Вот и кладку надо бы починить», — разглядывал он гнилые, покрытые зеленым мхом, столбики и бревна. Он нагнулся и отодрал от мостика сопревший кусок бревна, выкинул на берег.
Наклоняясь к воде, Анисим услышал неясный, будто идущий со дна реки гул. Он выпрямился, прислушался. Было по-прежнему тихо. Где-то перекликались женские голоса, скрипели отворяемые ворота.