Привычные запахи смоляных сетей пахнули в лицо. Родимая, многими годами обжитая обстановка! Развешанная на выбеленных мелом глинобитных стенах домашняя утварь. Старый, еще отцовскими руками сплетенный вентерь, пучок серой нити, сточенный резак, каким косят на Нижнедонье камыш, полочка с расставленными на ней кувшинами, коромысло, обтертое материнскими плечами, погнутые железные ведра нивесть какой давности! Сколько прожито трудных лет! Сколько раз Анисим покидал родимую хату и вновь возвращался в нее, а она все такая же, убогая, неизменная… И вентерь, и коромысло, и источенная червем полочка с кувшинами — все те же.
Громкий плач ребенка послышался за дверью. Анисим распахнул ее, вошел в хату.
Липа, сидя на кровати, кормила маленького Егорку грудью.
— Жива-здорова? — ласково спросил Анисим.
Липа грустно поникла головой.
— А чего мне станется? За тебя вот душой выболела. Всю ноченьку глаз не сомкнула. Слух по хутору носится — казаки собираются тебя и всех, что в совете, прикончить.
Липа вздохнула. Егорка выпустил изо рта смугло-розовый материнский сосок, откинул черноволосую головку, уставил в отца голубоватые бусинки глаз, пуская молочно-белую слюну.
Анисим засмотрелся на него, улыбаясь и чмокая губами, стал щекотать корявым пальцем шейку сына.
— Ах ты, рыбалочий отросток. Чего уставился? А? Сынага моя! — страстно и умиленно приговаривал он. — Ничего ты не понимаешь… Немцы наступают… Слыхал, а? Слышь, за морем пушки гремят? Большевиков хотят истребить. А ты большевик, а? Большевик? — Анисим тыкал сына пальцем в розовый животик.
Егорка ежился, недовольно, сердито ловил ручонками воздух.