Батюшка смешался и не знал, каким песнопением встречать немцев, и велел только повыше поднимать хоругви в знак приветствия.
— Гляди, еще стрелять будут, — предостерег кто-то из причта.
Но белый флаг, высоко поднятый Гришей, безукоризненно выполнял свое назначение. Немцы подъезжали не торопясь, ничем не обнаруживая своего удивления или признательности за столь любезный прием. Из балки с ревом вынырнул запыленный автомобиль, остановился возле кургана. Знойный майский ветерок доносил до ушей Осипа Васильевича непонятную гортанную речь.
Сердце его холодело, невольно сжималось. Он вдруг подумал о том, что надо будет сказать германским офицерам, и совсем растерялся.
Щеголеватый немецкий лейтенант, сидевший в седле прямо, как манекен, первым подскакал к делегации. Приложив к каске с позолоченным императорским орлом затянутую в серую перчатку руку, он растянул в улыбке розовощекое, выбритое до глянца, холеное лицо. Голубые выпуклые глаза его смеялись, нафабренные усики загибались острыми кончиками к носу.
— Добрый здравия, господин козак! — коверкая русский язык, приветствовал делегацию немец.
Гриша Леденцов согнулся в три погибели, склонил к ногам древко с белой скатертью. Осип Васильевич, не помня себя, вышел вперед, неся блюдо. Старик Леденцов, Емелька Шарапов, Пастухов смотрели на лейтенанта со страхом в любопытством. Отец Петр нервно теребил епитрахиль.
— О-о-!.. — протянул лейтенант, наклоняясь к прасолу. — Дас руссиш клеб-золь? Как эти любезно!
— Ваша высокородия! — заикаясь от волнения, заговорил Осип Васильевич. — От хуторских жителев… иногородних и казаков… ото всех… Спаси вас Христос — избавили нас от большевиков…
— О-о!.. Я, я… блакотарю, блакотарю… Русский клеб-золь. Карашо, — улыбаясь и принимая блюдо, сказал лейтенант и, обернувшись, помахал стэком, крикнул, что-то по-немецки двум подъехавшим офицерам.