Максим сел возле нее, положил руки на эфес шашки.
— Будем беседовать, Олимпиада Семеновна. Няньчишь, значит, большевистского выродка?
— Убей меня, Максим, сразу, а дитя пожалей, — тихо попросила Липа.
— Зачем мне тебя убивать? — жестко усмехнулся Сидельников. — Ты — моя законная жена. Ты будешь теперь со мной жить. А краснопузое отродье в Донец бросишь.
— Никуда я не пойду и дитя никуда не кину, — так же тихо и решительно ответила Липа.
— Не желаете, значит, жить со мной? — спросил Максим и встал с кровати.
Медленно отведя кулак, он ударил Липу в лицо. Женщина коротко простонала, выронив Егорку, свалилась на пол.
В дверь с воплями ломилась Федора. Сорвав задвижку, она с нечеловеческим криком вбежала в хату. Ничто не могло остановить ее. Она, как бы забыв обо всем, заметалась по хате. Схватив Егорку, выбежала.
Словно торопясь наверстать упущенное и заглушить в себе проблески раскаяния и жалости, Сидельников принялся сокрушать убогую домашнюю утварь: рубил шашкой столы и деревянные кровати, сек глиняную дешевую посуду, превращая в груду черепков чашки и кувшины, вспарывал подушки, окутываясь пухом. В заключение с остервенением изрубил шашкой маленькие оконца, когда-то призывно светившие из тьмы возвращавшемуся с рыбной ловли хозяину.
Когда разрушать было нечего, Сидельников, схватив за косу, выволок из хаты пришедшую в сознание Липу, отвел ее к Савелию Шишкину, заранее предупредив: