Варюшка жалобно всхлипывала.
— Маманя, они спалили нашу хату. Где же мы теперь будем жить?
— Ничего, детка… Не бойся… — утешала Федора девушку. — На Мержановском есть добрые люди. Они приютят нас. Идем скорей.
И мать с дочерью, оступаясь и разбрызгивая по-весеннему студеную воду, шли быстрее. Иногда встречались места, хранившие под водой в молодой поросли острые камышовые спичаки. Они впивались в Федорины ступни, как железные гвозди. Но Федора не ощущала боли. Вся боль, казалось, вместилась в ее сердце, но глаза были сухи. В горестные минуты жизни она привыкла обращаться с немногословными молитвами к богу, но теперь она не могла молиться: жестокость человека, сына священника, у которого ей приходилось бывать на исповеди, вытравила в ней веру в божеское милосердие, наполнила душу ожесточением и ненавистью.
Новые мысли кружились в сознании Федоры. Ей хотелось уйти туда, куда ушел сын, делать то, что делал он, заслонить его и его товарищей своей материнской грудью, утешать их в трудные минуты, омывать и заживлять их раны. Но они были далеко — ее сын и все, кто ушел с ним… И только как живое напоминание об Анисиме, как горячий кусочек его сердца, оставался на ее руках маленький Егорка. Его нужно было спасти во что бы то ни стало, унести подальше от жестокости людей, чтобы дожил он до тех светлых дней, о которых так любил говорить Анисим и его товарищи…
Федора добралась до хутора Мержановского, когда еще стояла глубокая ночь. Израненные ноги ее подламывались и сочились кровью. Опасаясь натолкнуться на немецкие дозоры, Федора и Варюшка прошли песчаным сыпучим берегом к хате Федора Приймы.
Прийма встретил Федору с обычным радушием. Вся семья окружила беглецов, расспрашивая о случившемся. Жена Приймы сокрушенно охала, совала Федоре сухую юбку, теплые шерстяные чулки.
— Одевайся, боляка, грейся. Спалылы, кажешь, хату? Ну, и хай ей грэць…[41] Вернется сын, другую построит, — успокаивала она. — Злоба недолго жить буде, боляка моя.
Один из сыновей Приймы уж растапливал печь; другой, краснощекий и голубоглазый, с добродушным лицом, высунув из-за припечки голову, с участием слушал страшный рассказ о налете карательного отряда. Сам хозяин топтался по хате, размахивая руками, бодрил шуткой:
— Нехай палють, колысь и их будем палыть. Нас спалють на копийку, их будем на катернику. Оце ж, сукины сыны, яки лыхи! Таких лыхих ще зроду не було. Были юнкеря, были кадеты, якись калединцы, кат их разберэ, а це, мабуть, от самого чорта рога.