Накормив Федору и Варюшку ухой с житным пахучим хлебом, добрая женщина уложила их на теплую печь. Егорку запеленала в сухие, вынутые со дна огромного сундука пеленки, стала баюкать, прижимая к высокой груди.
— Засни, боляка моя. Заспокойся. И ты, девонька, спи, — ласково уговаривала она Варюшку, — До нас злые люди не ходят. Бояться нечего.
Под монотонную беседу двух женщин задремывала на печи наплакавшаяся Варюшка. Участие доброй женщины развеивало недавно пережитый ужас. Давившие Федору чувства прорвались вдруг, как вода через снеговую запруду, растаявшую под весенним солнцем. Склонясь на грудь Катри, Федора заплакала обильными облегчающими слезами…
25
Свидание с родными, отцом Петром и матушкой, смягчили Дмитрия Автономова. Болезненный и кроткий, отец Петр осуждал деяния сына, долго журил его за ребяческое, необдуманное рвение: ведь расправа чинилась над своими хуторскими людьми, которые могли не скоро забыть жестокость карателей и при возвращении большевиков припомнить старое. Дмитрий Автономов обещал отцу не омрачать праздничных дней. В некоторых рыбачьих дворах дроздовцы ограничились только обыском. Осталась невредимой и хата Панфила Шкоркина. Маринке Полушкиной пришлось пустить на постой двух карателей.
Одинаковое горе роднило партизанских жен в ту памятную ночь. Не одна морщина легла на молодые лица, немало волос засеребрилось на бабьих головах.
Прежние беды и страхи за жизнь мужей своих, когда уходили они под пули царской охраны или метались по морю, застигнутые штормом, казались теперь ничтожными. Что значили пули царских кордонииков по сравнению с шомполами карателей! Какие невзгоды могли сравниться с огнем, сметавшим беззащитные хаты рыбаков!
Поздней ночью высвободилась Маринка Полушкина из ненавистных объятий здоровенного усатого вахмистра. Громко храпя, разбросав на постели воняющие потом ноги, вахмистр крепко спал. Другой дроздовец лежал на полу, подтягивая товарищу тоненьким носовым свистом.
Маринка стояла возле кровати, прислушиваясь. Сердце ее гневно билось. Кожа на груди, исколотая вахмистровой щетиной, горела, по телу пробегали мурашки отвращения.
В хате стоял душный мрак, чуть заметно серели оконца.