Двое белесочубых казаков — верхнестаничников порысили к нему. Загорелые лица, запыленные красные фуражки, пропитанные потом до черноты гимнастерки с трехцветными угольниками-шевронами на рукавах напомнили Малахову что-то давно знакомое, враждебное. Ему даже показалось, что в одном из казаков он узнал знакомого пихреца, когда-то служившего у полковника Шарова.
— Слышь, станичник, ты здешний? — спросил казак, подозрительно оглядывая Малахова.
— Здешний, — ответил Яков Иванович и, переведя взгляд на других казаков, почти в упор встретился с желтыми внимательными глазами Сидельникова.
И надо же было подъехать ему в эту минуту! А кто из рогожки неких рыбаков не знал Малахова? Бакланьи глаза Сидельникова мгновенно расширились, он ошеломленно разинул рот.
— Ребята! Да ведь это сам Малахов! — закричал он диким голосом.
Дроздовцы уже срывали из-за спин винтовки. Малахов выхватил из кармана штанов наган, выстрелил в Сидельникова, но промахнулся. Удар шашкой плашмя парализовал его руку.
Казаки спешились, кинулись на Малахова с шашками. Но Сидельников знал, с кем имеет дело, остановил их.
Малахова привели в светлый, стоявший неподалеку от церкви дом под железной крышей. Это был дом бывшего атамана. В просторной горнице, среди тюлевых гардин, множества фотографий и икон, сидел взбешенный бегством заключенных, не спавший всю ночь Дмитрий Автономов. На столах белели чистые скатерти, на широких блюдах высились желтые, в сахарных шапках, куличи, обложенные крашеными яйцами.
Малахов вошел в горницу первым. Он был бледен. Позади Малахова, с револьверами и обнаженными шашками, стояли конвоиры.
— Ну-с, то-ва-рищ Малахов… — протянул Автономов, но Яков Иванович резко перебил его: