— Ты — молчок, что меня видел, — предупредил Малахов и, чтобы пустить по хутору бодрящую весть, соврал: — Сейчас большевики уже за Донцом — целая дивизия. Ночью наступать будут. Иди и всем расскажи об этом.
Лычков обрадованно кивнул головой.
Малахов благополучно добрался до своего двора, всполошил своим нежданным приходом домашних, до ночи отсиживался на чердаке, а в сумерки к нему уже сходились оставшиеся в хуторе верные люди. Правда, их было не так много, но это были старые ватажники — надежные ребята.
На следующую ночь немецкое командование было ошеломлено неслыханной дерзостью нижнедонских партизан. После полуночи в хуторе вдруг загремели выстрелы, начался переполох, заметался собачий брех.
Когда комендантский немецкий взвод и каратели Автономова прибежали к каменному лабазу, где, ожидая казни, томились обвиняемые в большевизме рыбаки, — то в нем никого не оказалось. Часовые были сняты, а заключенных и след простыл: все они уже были на другом берегу Донца, в займище.
В хуторе остался только Малахов: он считал свою миссию незаконченной, — надо было освободить людей и в соседнем хуторе — Синявском.
На рассвете Малахов, выйдя из хаты Афанасия Лычкова, у которого он скрывался последнюю ночь, пробирался по переулку в степь. Из церкви шли рыбацкие жены с куличами и яйцами в белоснежных узелках. Некоторые бабы узнавали Малахова, говорили: «Христос воскрес!» И Малахов отвечал полушутливо: «Воистину наши воскресли!»
Уверенность в том, что его не выдадут свои хуторяне, все больше укреплялась в нем. Вдруг из бокового переулка донесся быстро нарастающий конский топот. Малахов оглянулся, хотел было спрятаться за каменную стенку и не успел. С беспечным видом, чтобы не возбудить у карателей подозрения, Малахов вынужден был продолжать свой путь.
Пыля и сдерживая под гору взмыленных лошадей, мчались по переулку дроздовцы. Впереди, помахивая нагайкой, скакал Сидельников. Малахов едва успел посторониться. Отряд в восемь человек промчался мимо и остановился.
— Стой! — крикнул один из всадников и махнул Малахову нагайкой.