Узкая тропа позволяла ватажникам отступать только гуськом. Они были стиснуты плотной, непроходимой чащей. Позади Анисима, задыхаясь, увязая костылем в грязи, ковылял Панфил.
До берега оставалось не более семидесяти шагов, когда огонь пересек тропу у самой заводи. Анисим увидел, как ослепительное полотнище пламени взметнулось к самому небу. Ватажники столпились, задыхаясь от страшной жары, кашляя от дыма. Тяжелая, медлительная цапля, не успев вовремя подняться с гнезда, билась, махая обгорелыми крыльями. Унылый ее крик походил на стон. В багровом небе, дико и жалобно крича, носились бакланы.
В займище стало светло, как днем. Оглушительный треск мешал говорить. С востока с шипением катилась волна огня, от которой, казалось, уже не было спасения. Она неслась прямо к тому месту, где стояли партизаны. Воздух становился все горячее, треск громче. Анисим уже не мог слышать голосов товарищей, хотя по движению запекшихся губ, по разинутым ртам было заметно, что они о чем-то кричали ему.
Еще более узкая тропа вела в сторону, и партизаны, ломая камыш, бросились по ней.
Анисим оглянулся и увидел Панфила. Он поскользнулся на кочке, упал… Анисим и Пантелей Кобец подхватили его и, сделав несколько отчаянных прыжков, не выпуская из рук Панфила, очутились на высокой, ярко освещенной грядине.
Пламя, отгородившее партизан от места стоянки дубов, бушевало на расстоянии тридцати шагов от грядины, этого счастливого островка среди огненного моря. Партизаны сгрудились на этом островке, осыпаемые искрами. У некоторых уже начинали дымиться шапки и ватники.
Анисим оглядел товарищей. Это были его сподвижники в крутийских делах, и новые друзья, связанные одним желанием. Разговаривать было некогда и невозможно. Панфил потерял костыль и стоял, пошатываясь, опираясь на винтовку. Пантелей Кобец и Андрей Полушкин спешно окашивали резаками вокруг островка сухую прошлогоднюю кугу. Иван Журкин зажигал ее с подветренной стороны, чтобы огонь вылизал черную прогалину, на которую можно было бы отступить. Люди молча, без сговора, делали все, чтобы спасти друг друга.
Но грядина была все же недостаточно широка. Оставаться на ней было рискованно. Пламя двигалось теперь прямо к ней и могло затопить ее. Анисим с напряжением выискивал места, не захваченные огнем, мысленно соразмеряя их, соединял тропинками. Надо было пробираться к заводи во что бы то ни стало. Он уже догадывался, что вслед за пламенем крадутся немцы и дроздовцы. Эту догадку он прочитал и в глазах товарищей.
«Скорее к дубам, где есть пулемет и лежит часть винтовок и патронов! Скорее поднять паруса и плыть к своим!» — как бы говорили их взгляды.
Зубчатая стена огня, за которой напряженно следил Анисим, как бы раскололась надвое, открыв когда-то выкошенную неширокую прогалину. Одна половина пламени навалилась на самую густую и высокую заросль, через которую совсем недавно пробирались ватажники, другая двигалась вдоль берега. Путь по прогалине, через выгоревшие, дымящиеся места, освободился до самой заводи.