«Смелый» идет впереди. На носу его плещется ревкомовский, простроченный пулями флаг. У руля сидит Панфил. Он весь напитан дымовой гарью, бородка его осмалена, на щеке вспух большой волдырь. Обожженными, кровоточащими руками он сжимает румпелек и острыми глазами смотрит вперед, где светят огни свободной земли…
30
До самого Кагальника ватажники, выбиваясь из сил, работали веслами. Никогда дубы не ходили так быстро. Даже в те времена, когда шаровский катер «Казачка» гонялся за рыбалками, отчаянные крутии не отмахивали с такой яростью веслами.
К Кагальнику приблизились, едва забелелась заря. Ревкомовский флаг был замечен с берега, позволил партизанам беспрепятственно подвалить к причалу. Но на берегу их встретили довольно подозрительно, заставили остановиться. У изгородей ближних дворов стояли пулеметы, на обрыве гнездилась артиллерия. С моря с часу на час ждали подхода немцев.
Истерзанный вид партизан, обгорелые ватники красноречиво говорили сами за себя. Между красноармейцами и ватажниками скоро завязались разговоры, люди радостно пожимали друг другу руки.
Анисим и Павел Чекусов пошли в штаб бригады. Черноволосый, огромного роста, говоривший рокочущей октавой кубанец-командир встретил ватажников дружелюбной и удивленной улыбкой. Он с любопытством оглядывал прожженные пиджаки партизан, закоптелые лица и оглушительно, так, что дрожали в окнах тоненькие стекла, гремел:
— О це бисовы хлопци! Куды ж вас понесло? Ну, ну! Кажить мини все!
И Анисим рассказал ему все.
— Що ж мини з вами робыть, а? — весело загудел комбриг, когда Анисим закончил рассказ. — В бригаду до мене поступайте, чи що? Годи вам партизанить.
Анисим переглянулся с Чекусовым, сказал: