Был конец июля.
Все время, сливаясь с орудийным громом, над полями грохотали грозы, шумели теплые проливные дожди. Живое тело земли томилась в пышной шубе зелени, туманилось пахучими испарениями, пестрело цветами. Не было ни одного клочка земли в окружности, на которой бы не бушевала жизнь. Наперекор смерти, которую всюду сеяла война, каждая былинка вызывающе тянулась к солнцу.
Двести метров отделяли Нессу от окопов. Это место простреливалось с того берега впрямь и вкось, но и здесь жизнь играла всеми своими красками. У самой речки лежали строго расчерченные карты огородов — темнозеленые ряды картофеля, голубовато-белые — капусты, словно в розово-алом дыму пылали грядки мака. А ближе к окопам расстилалось степное буйное разнотравье — желтела сурепка, свежими кровяными брызгами горел на солнце горошек.
Одинокий бревенчатый домик стоял у самого берега Нессы. Крыша домика была сорвана снарядом. Лишь между двух уцелевших стропил висели разметанные пучки соломы, да торчала обнаженная кирпичная труба. Судя по всему — в домике совсем недавно жили люди. С огорода во двор сбегала утоптанная тропинка. Ленивый ветерок колыхал на плетне какую-то пеструю тряпку.
Вокруг домика по всему берегу чернели большие и малые воронки. Плетень в нескольких местах был повален и смял, а небольшой развороченный стог сена все еще курился белым дымком…
«Трудно представить, чтобы в этом пекле могли оставаться люди, — подумал Доброполов. — Если их не угнали с собой немцы, то вся семья прячется где-либо в лесу».
Взгляд его привлекала каждая мелочь, носившая следы мирного существования человека. Особенно удивили Доброполова росшие под самым окном домика мальвы. Они горели яркими вызывающими цветами. Пламенные и жгучие, как само солнце, они словно кричали о жизни.
С щемящим любопытством Доброполов разглядывал усадьбу. В нем пробуждалась душа, жадная ко всему, в чем бился неиссякаемый источник жизни. До войны он работал агрономом на Кубани. Горела в нем постоянная и упорная страсть к земле. Вид незасеянных одичалых полей, начисто вырубленных садов вызывал в нем почти физическую боль. На земле он привык видеть только вечное круговращение жизни. Он прослеживал ее от самых истоков, до незримых превращений, наблюдал в прорастающих зернах, в бурном их созревании, в мнимых замираниях до той минуты, когда свет солнца вновь пробуждал на время уснувшую силу.
До войны он был верным сообщником земли, способствовал наибольшему ее цветению и плодородию, выращивал чудесные сорта пшеницы, тыквы, которые не под силу бывало поднять одному человеку, арбузы и дыни величиной с ведро… Его экспонаты ежегодно посылались в Москву, на Всесоюзную выставку.
Теперь все это казалось Доброполову очень далеким. Но он ничего не забыл и мечтал после войны вернуться в родной колхоз и взяться за любимую работу. Ведь ему было только 25 лет, и впереди лежала еще целая жизнь. Кочуя по новым местам, он вел в потрепанной тетрадке какие-то записи, собирал и хранил в походной сумке засушенные образцы злаков, трав и цветов, характерных для той или иной местности. На войне любовь его к земле стала еще глубже, горячее. Она питала его мужество, его лютую злость к кичливому врагу за попытку заставить эту землю платить теми же дарами, какими он, Доброполов, приучил ее платить на своей родине. Всякое мужество, оберегавшее родную землю от этих попыток ненавистного врага, вызывало в Доброполове уважение. Какую-то долю уважения он испытывал и к неизвестным хозяевам усадьбы, хотя еще не знал, кто они, эти хозяева.