— Мамка, я уже не боюсь! — раздался в углу детский голосок. — Ишь, пло-клятые как стлеляют!
Доброполов погасил фонарик, хотел зажечь спичку и вдруг наткнулся в темноте на Аксинью Ивановну. Женщина дрожала мелкой дрожью испуга, свойственной в минуты близкой опасности даже самым бесстрашным людям.
— Не бо-йся, Аксинья Ивановна, — тихо проговорил Доброполов и легонько обнял женщину за плечо. — Нынче мы заклепаем его поганую глотку.
— А я не боюсь, а я не боюсь! — снова откликнулся из угла детский веселый голосок.
— Ишь, герой. От горшка три вершка — засмеялся Володя Богатов.
Доброполов зажег фитиль гильзы, осмотрелся.
Старуха хрипела и стонала, и черные провалы ее глаз казались еще страшнее. Аксинья Ивановна сидела на нарах, прижимая к груди Митяшку. Бледное лицо ее было спокойно.
— Мама, они уже не будут стлелять. Я буду спать, — сказал Митяшка и, освободившись из рук матери, свернулся под боком у бабушки.
Подчиняясь необъяснимому порыву, Доброполов подошел к нарам, сначала легонько дернул мальчугана за пухлую пуговку носа, потом крепко поцеловал его.
Острые и настороженные, как у зверька, глаза, блеснули перед ним.