Вдруг разящий голубовато-белый свет озарил море. Оно запылало под ним, как расплавленный металл, и Панфил на какую-то долю секунды увидел идущие вдали под веслами дубы, четкие фигуры рыбаков. В ту же минуту страшный оглушительный треск колыхнул воздух… Море, казалось, дрогнуло, ответило небу мощными басовыми раскатами… Крупные капли застучали о тент, сливаясь в ровный однообразный шум… Хватая ртом пахучий и теплый грозовой воздух, чувствуя, что задыхается, Панфил представил дружную работу людей, подумал с радостью:
«Нет, не захватит гроза врасплох… Смотаются рыбаки… Главное, до шторма сняться с якорей…»
И ему страстно захотелось самому участвовать в дружной работе по охране сетей и баркасов, встать рядом с Котькой, Настей, со всеми, кто был так близок ему и дорог.
Налетевший шквал надул тент, сорванный полотняный край его захлопал над головой Панфила. Море запенилось, заволновалось, резко подбрасывая баркас. Ливень обрушился сплошным водяным валом, шум его слился с глухим рокотом волн. Молнии беспрерывно зажигали небо, удары грома следовали один за другим… Потоки воды полились на Панфила, но он лежал в каком-то оцепенении, подняв голову, радуясь, что о нем на какое-то время забыли, и Котька вместе с товарищами не торопились переносить его в катер… Они были заняты перегрузкой рыбы…
«Ничего — управятся. Теперь не страшно», — думал Панфил…
Когда разражался новый удар, и мир, об’ятый пламенем, казалось, рушился до самых недр своих, Панфил покрикивал:
— Греми, греми… Не возьмешь, брат!.. Нет, не возьмешь!
Все, о чем передумал он, что перечувствовал, вся неясная тревога последних дней как бы слились в нем воедино с ощущением грозы, с последней вспышкой угасающих сил…
Котька, наконец, вспомнил об отце, поднялся на захлестываемую ливнем корму.
— Батя, где ты тут?.. Живой, чи не? — весело закричал он…