Они бегут за комбайном с пронзительным визгом, ныряют в соломе, как расшалившиеся щенята. А Дуня отгребает от комбайна солому, изредка смахивая ситцевым рукавом пот с лица.
Мысли о жене вызывали в Локтеве такую же щемящую тоску, как и покинутая, заброшенная земля с неубранной, растоптанной рожью.
Он видел ее в труде, в домашнем хозяйстве, одинокую, постаревшую. Она будила в нем то снисходительную мужскую жалость, то любовную нежность. Часто с изумлением думал он, как мог он ссориться со своей Дуней до войны.
В редкие минуты покоя он рисовал ее молодой и красивой. Ее большое горячее тело, давшее жизнь его сыновьям, заманчиво светилось из тьмы окопных ночей.
В такие минуты все, что видел он перед собой — ржаное поле, дорога, бескрылая мельница — соединялось в его мыслях в нечто бесконечно дорогое, огромное, что нужно было защищать до последнего вздоха…
Однажды так задумался Василий Локтей, что не заметил, как к нему подсел Жиганюк.
— Ты, брат, что — никак спишь? — строго спросил он.
Локтев вздрогнул, с удивленном посмотрел на товарища и ответил не сразу:
— Фу, как туман нашел… Гнездо свое вспомнил… Поглядел на ржицу и вспомнил…
— Гляди, ефрейтор, этак и фрицев провспоминаешь.