— Ты — что? — обиделся Локтев. — Кому говоришь?..
Они долго молчали, оба глядели на одинокую, бескрылую мельницу. Локтев вздохнул, заговорил тихим, обиженным голосом:
— Да, брат Жиганюк, гляжу я часто на эту мельницу, на ориентир № 1, и думаю: сколько зерна людям ориентир этот перемолол, скольких людей накормил. А вот стоит сейчас мельница, как сирота. И крылья ей снарядами обломали. И такая она, веришь ли, станет мне жалкая, аж за сердце схватит. И знаешь, кажется мне — никуда бы от этой мельницы не отошел. Цепями бы приковался к ней. Вот пустить бы ее, как думаешь? Крылушки ей приделать и пошла бы вертеться, поскрипывать… А пустим, ей-богу, пустим. Как только освободим эту территорию, так и приделаем этому ориентиру крылья.
Локтев снова задумался.
— А то стоит вот, — еще тише и печальнее закончил он. — И так во многих местах немец остановил жизнь.
Жиганюк молчал, низко опустив голову. И как бы поняв его мысли, Локтев сказал:
— Ну вот… А ты говоришь — я сплю. Нет, брат, не засну я теперь… Не засну.
Лицо его стало злым, ноздри тонкого носа вздрагивали.
— Твои-то где родичи? — сердито и почему-то насмешливо спросил он немного погодя. — Похвались.
— Знаешь ведь. Там — за Минском, — хмуро ответил Жиганюк и кивнул на запад.