— То-то… Где уж тут спать нам с тобой… Некогда…
* * *
Последние дни по всему фронту стояла вязкая, томительная тишина. На долгие часы немцы, словно тарантулы, заползали глубоко в землю, будто их совсем и не было. И только изредка степной пахучий воздух, особенно по вечерам, разрезал воющий металлический свист, и где-то позади вырастал пухлый, распластанный взрыв снаряда или мины да ночами непрерывно перекликались на вражьей стороне пулеметы.
Иногда густо начинала бить наша артиллерия. Четко и звонко ударяли полковые пушки, и через головы бронебойщиков с сухим потрескиванием и шуршанием летели в сторону врага снаряды. Потом снова водворялась долгая тишина.
— Это всегда так перед большим боем, — пояснял Локтев. — Уж я, брат, знаю… Год с лишним кочергу свою, бронебойку, таскаю. Вот так-то прижухнет все, как будто и войны никакой нет, а потом как ахнет… Ну, тут, брат, держись…
С каждым днем тишина на передовой становилась все тяжелее и загадочнее. Появились одиночные немецкие самолеты. Они надоедливо кружились в высоком небе, не сбрасывая бомб, таяли в теплой синеве, оставляя за собой волнообразный завывающий гул.
— Теперь скоро, — сказал однажды Локтев.
— Что — скоро? — спросил Жиганюк.
— В бой…
— Откуда ты знаешь?