Во всяком случае, не в этом суть моего рассказа. Я хотел только сказать, что и на море, как и на суше, всякого тянет к своему. Все пассажиры группировались по национальностям. Были различные группы, начиная от английской и кончая негритянской. И мы тоже не сговаривались. Никто из нас не выступал с проектом объединения. Но это произошло. Я даже не знаю как. Тихо, без слов, мы образовали свою еврейскую колонию, уселись на носу парохода и завели разговор. Сначала о пустяках, о том, о сем, а потом, не помню уж как, перешли к самой больной и существенной теме. Мы заговорили о евреях, о нашем прошлом, о положении еврейского народа в разных странах и о будущем еврейской нации. Сперва говорили настоящие евреи, а потом уж приняли участие и полунемцы-полуевреи. Дальше — больше и в конце концов, обнаружилось, что мы все евреи различных стран, различных занятий и различных убеждений. Нас было тринадцать человек. Тринадцать евреев из тринадцати различных мест. Разговор велся спокойно и холодно, но чем дальше, тем все теплее и теплее, пока не стал настолько горячим, что даже заинтересовал остальных пассажиров. Они подходили к бортам, делая вид, что любуются морем, а на самом деле прислушивались.

Женщина

Постепенно наша дискуссия превратилась в диспут или, говоря просто по-еврейски, в базар. Каждый из нас хотел другого переубедить и доказать серьезность и правильность своего мнения. А чтобы доказать — приходится говорить все громче и горячее. То есть надо перекричать другого. Ведь старая истина: кто умеет громче кричать — тот может скорее убедить. И вот так мы все кричали, жестикулировали и не заметили, как море разыгралось. Появились неизвестно откуда небольшие, но густые облака. Они стали шириться, расти — и проглотили солнце. Море затянуло печальную песню. Загудели волны… Пароход стал покачиваться, бросаться в разные стороны, то поднимаясь, то опускаясь. Зазвенели звонки, раздался сигнал, забегали матросы. Машины затрещали, послышались удары бросаемых канатов. Загудели колеса… И, не успев оглянуться, мы услышали оглушительный гром, ужасающий гул, точно под нами разверзлась бездна — и в один миг все изменилось. Все мы, пассажиры, очутились на полу в различных позах. Упав, мы сразу почувствовали на себе холодные потоки воды — и вода схватила нас, смяла и унесла с собой. Все это произошло с непонятной быстротой. Мы даже не успели дать себе отчет во всем происходящем и не знали, куда нам бежать, где спрятаться. Мы все сбились в одну кучу, словно овечки в бурю, — и вот мы в воде, хватаемся за разбитые доски и выбиваемся из сил. Еще минута — и мы теряем представление о времени, забываем собственные имена, не понимаем, что творится вокруг нас. Мы знаем только одно: нас бросает вверх и вниз. И мы чувствуем, как кровь застывает в наших жилах, как немеют наши руки и ноги. И мы — уже не мы…

Понятно, что все это относится к моим товарищам. О себе я могу сказать (надеюсь, вы не сочтете это хвастовством), что я держался довольно стойко на одном месте, имел даже возможность наблюдать, как остальные боролись с волнами, напрягая все свои силы. Конечно, про миллионера и говорить нечего. Какому миллионеру хочется умереть?! Разве такому, кому миллионы и слава опротивели, кому хочется узнать, что такое представляет собой загробный мир…

Писатель

Вы должны были бы поглядеть на того атеиста, который на палубе отрицал существование Б-га, смеялся над всем миром, над всеми законами. Как он задвигал руками! Как он вздыхал и охал, призывая Б-га на помощь! А женщина, та самая, что на пароходе держалась, как мужчина, — тут, увы, совсем потерялась. Она ежеминутно падала в обморок и так же быстро приходила в себя под холодными потоками воды, которые обливали ее с ног до головы. Женщина остается женщиной… Зато любо было глядеть на пассажира подпалубного помещения. Он постоянно оборачивался ко мне, кивал мне головой, советуя держаться обеими руками за железный крюк. Он сам держался за него одной рукой, ибо в другой у него была женщина. Женщина находилась в обморочном состоянии и могла, упаси Б-же, скатиться с доски и найти преждевременную смерть в глубинах моря…

…………………

Как долго это продолжалось — я не могу сказать. Никому из нас не пришло в голову поглядеть на часы. Я только помню, что было темно, потом стало еще темнее. Долго, очень долго тянулось время, возможно, что целые сутки, а, быть может, и двое суток. Я не могу с точностью определить, ибо есть такие читатели, которые, когда им рассказывают что-нибудь необычайное, переглядываются друг с другом и посмеиваются. Я знаю, чем пахнет такой смешок! — «врет напропалую, верь ему, как календарю». Да, я могу себе представить, какие гримасы состроили бы эти умники, если бы я хотел рассказать им, на какие чудеса я насмотрелся, когда на доске разбитого парохода несся по волнам необозримого моря, глядя на чудовищных рыб, на морских зверей — помеси человека с рыбой. Они бы заявили, что я рассказываю сказки. Но я предпочитаю об этом промолчать и рассказывать дальше.