Элиза. Я знаю. Я его не виню. Это у него просто так выходит, не правда ли? Но для меня так много значило, что вы этого никогда не делали. Видите ли, помимо тех вещей, которым всякий может научиться, — уменье хорошо одеваться, и правильно говорить, и все такое, — леди отличается от цветочницы не тем, как она себя держит, а тем, как с ней себя держат. Для профессора Хиггинса я всегда останусь цветочницей, потому что он себя со мной держит как с цветочницей; но я знаю, что для вас я могу стать леди, потому что вы всегда держите себя со мной как с леди.
Миссис Хиггинс. Пожалуйста, Генри, не скрежещи зубами.
Пикеринг. Право, я очень, очень рад это все слышать, мисс Дулиттл.
Элиза. Теперь мне бы хотелось, чтоб вы меня называли Элизой, если вы не возражаете.
Пикеринг. Благодарю вас. С удовольствием буду называть вас Элизой.
Элиза. И еще мне хотелось бы, чтобы профессор Хиггинс называл меня мисс Дулиттл.
Хиггинс. Сдохнете — не дождетесь!
Миссис Хиггинс. Генри! Генри!
Пикеринг(со смехом). Отвечайте ему в таком же духе, Элиза. Не молчите. Ему это будет полезно.
Элиза. Не могу. Раньше я могла так разговаривать, но теперь — нет. Вчера ночью, когда я бродила по улицам, какая-то девушка заговорила со мной; я хотела ей ответить по-старому, но у меня ничего не вышло. Помните, вы как-то говорили мне, что ребенок, попавший в чужую страну, в несколько недель привыкает к чужому языку, а свой родной забывает? Вот я — такой ребенок в вашей стране. Я забыла свой родной язык и могу теперь говорить только на вашем. С Тоттенхем-Корт-Род покончено навсегда. Именно теперь, когда я покинула Уимпол-стрит.