Элиза. Вот и я ничего такого не думала, когда была цветочницей. Это у меня просто так выходило. Но я это делала, вот что важно.
Пикеринг. Вы правы. Но все-таки это он научил вас правильно говорить; я бы этого не смог сделать, знаете.
Элиза(небрежно). Ну что ж — ведь это его профессия.
Хиггинс. А, дьявольщина!
Элиза(продолжая). Это все равно что научить человека танцевать модные танцы, не более того. А вы знаете, когда по-настоящему началось мое воспитание?
Пикеринг. Когда?
Элиза(оставив свое вышиванье). В ту минуту, когда вы назвали меня мисс Дулиттл… я тогда только что пришла на Уимпол-стрит. Это впервые пробудило во мне уважение к себе. (Она снова берется за иглу.) И потом были еще сотни мелочей, которых вы даже не замечали, потому что для вас это было естественно. Ну вот то, что вы вставали, говоря со мной, что вы снимали передо мной шляпу, что вы никогда не проходили первым в дверь…
Пикеринг. Но это же все пустяки.
Элиза. Да, но эти пустяки показывали, что вы относитесь ко мне иначе, чем, скажем, к судомойке; хоть я уверена, что и с судомойкой вы вели бы себя точно так же, если б она случайно очутилась в гостиной. Вы никогда не снимали при мне ботинок в столовой.
Пикеринг. Вы не должны обижаться на это. Хиггинс всюду снимает ботинки.