— Тогда… значит, именно так и нужно, — твёрдо отвечал раненый.
Старик опустился на порог и, покачиваясь из стороны в сторону, сжимал кулаками голову. Его тусклые глаза наполнялись слезами. Слезы текли по морщинам, но старик не замечал, что плачет. Его взгляд был устремлён на лежащего в постели раненого. Старику было хорошо видно худое лицо — такое бледное, что оно казалось синеватым. Ему были видны беспорядочные клочья бороды. Между бородой и бровями, как две светлые звезды, блестели голубые глаза, ясные и добрые. Старик смотрел в них и думал о том, что, вероятно, всё-таки отец Педро не прав: не может быть грешником человек с такими глазами. Пусть он безбожник, пусть он…
Отвечая мыслям старика, раненый сказал:
— Если у палача нехватит для нас верёвки, твой Педро предложит ему свой поясной шнурок… «Побольше страданий здесь, ради вечного блаженства там», — так сказал бы твой отец Педро.
— Так сказал бог, — послышалось по ту сторону порога.
Старик испуганно отпрянул. Перешагнув через его протянутые ноги, в подвал вошёл монах.
— Отец Педро!
16
События в Испании развивались с быстротой, казавшейся катастрофической. Ещё две недели тому назад поведение полковника Сехизмундо Касадо ни у кого не вызывало подозрений. То, что он взял тогда из 4-го анархистского корпуса батальон автоматчиков для охраны своего особняка, казалось естественным. И то, что он завёл специальные пропуска для входа в дом, где находился его штаб, что он объявил этот штаб на особом положении, более строгом, чем все остальные военные учреждения республики, и даже, наконец, то, что он взял под контроль всю телефонную и телеграфную связь между Мадридом и фронтом, выглядело, как вполне законные меры предосторожности нового командующего Мадридским фронтом. Но так было вначале. Потом Касадо пустил в ход такие полицейские меры против всяких признаков свободы, что у многих возникло подозрение.
«Измена!»