Курс быстро переходит на 50, 60, 70 и продолжает склоняться на Ост.
— В чем там дело, Николай Николаевич? Что за прелестная улица тут влево от нас?
— Волга, Михаил Николаевич.
И действительно, как улица хорошего города, сверкает под нами огнями фарватера Волга. И между ними от огонька к огоньку, шлепая колесами, ползет пароход. Два ряда горящих огнями палуб отражаются в темной воде и блики бегут в стороны по зыбящейся от парохода воде. Но вот все это остается на Норд. Мы опять в темноте. Только далеко на Норд-Ост горит теперь Кострома.
Склоняюсь над дрожащей фосфорной линейкой компасной стрелки — курс уже 95. Снова из-под гайдропа показывается улица волжских огней. На этот раз мы идем ей вразрез и, оставив вправо тусклые огоньки набережной городка Плесса, уходим снова на Норд-Ост. Где-то очень далеко на Зюд-Зюд-Ост остается утонувшая едва заметными бликами в черной бездне Кинешма. Погружаемся в совершенно непроглядную темень.
Какою-то странною нереальностью веет от доносящихся с земли, из непроглядной темени, двенадцати длинных ударов колокола. Полночь.
А кругом тишина. Слабо доносится с черной земли шорох гонимых ветром по лесу лиственных волн.
— Хорошо, Михаил Николаевич.
— Да, хорошо, кто раз полетел, захочет лететь во второй.
В полном безмолвии время бежит в темноту.