— Ну, однако, делается, что-то свежо; вероятно, скоро рассвет. Надо доставать фуфайку.
И через пять минут широкая спина в белой фуфайке снова загородила от меня доску с приборами. Ноготь меланхолически постукивал по стеклу, будя заснувшие стрелки анероидов. Тьма уходила. Делалось холодно-серо, и сквозь серую мглу проступали снизу леса. Зеленая гуща деревьев, подернутая сильною ржавчиной осени, расступалась иногда только для того, чтобы дать место узенькой желтой прогалине полянки.
Столбик ртути в термометре упал на четыре деления и перо барографа заметно пошло на снижение.
Прошло не больше часа в серой предрассветной мути, как из-за груды темных облаков на востоке проглянули яркокрасные лучи дневного светила. Увы, — не надолго. Сразу же его согнали обратно тяжелые серые тучи. В 4 часа 16 минут по полуночи день вступил в свои права. После необычно теплой ночи, мы сразу почувствовали его неприветливые объятия. Легкий холодок стал забираться под воротник тужурки и неприятно щекотать позвонки.
Шум ветра в вершинах деревьев доносится все более и более явственно. По тому, как гнутся стволы, можно судить о скорости ветра, по крайней мере, метров в 12 даже у земли.
Мало-по-малу пейзаж несколько разнообразится маленькими деревушками, приютившимися на юру, около узких извилистых речек.
Надо воспользоваться присутствием там внизу нескольких белых и красных рубах:
— Ка-а-ка-я губе-е-рния?
— Куды летишь?
— Губерния какая?..