Вместе с Филипкой собрали немудрую кладь на санки. Марья скликала и запрягла собак.
Закинув за спину ремингтоны, самоеды спустились к морю. Один пошел впереди упряжки, другой сзади. Скоро их качающиеся фигуры слились с серой мутью полярного утра.
Марья хлопнула дверью и полезла под кучу облезлых нерпичьих и оленьих шкур, служивших и постелью и одеялом.
Максим уверенно шагал впереди. Он пересек губу и свернул в пролив. Там, по бухточкам и разлогам, где летом копошились под кучами измельченного шифера пестрые тельца леммингов, были расставлены песцовые капканы.
Лед в проливе был бугристый, изрытый трещинами и перегороженный торосами. То и дело приходилось перетаскивать сани на руках. Через час, другой, Филипка, недавно только оправившийся после болезни, уже устал. Его тело покрылось испариной и он задыхался, когда приходилось поспевать за санями, катившимися с откоса. К половине дня, когда Максим наконец остановился, Филипп с трудом передвигал ноги.
Максим внимательно поглядел на спутника:
— Ты, Филипп, больной человек. Тебе надо оставаться дома. Не нужно ходить на пролив больному человеку.
Но Филипп виновато улыбнулся и помотал головой:
— Это ничего. Я уже не больной. Немного посидим,, и я снова пойду дальше, как всегда.
— Лучше вернись в становище.