Ровный гул моторов действовал усыпляюще. Второй пилот, молодой белобрысый Ян Глюк, клевал носом. Полет проходил совершенно спокойно. Все были заняты своим делом.
Навигатор, он же радист, не снимая наушников, старался уловить относящиеся к нему тонкие писки мощной судовой радиостанции ледокола, стоящего у пролива Югорский шар. Но писки то и дело прерывались разнотонными невнятными взвизгиваниями, Несущимися с береговых станций и беспорядочно загромождающими эфир. Заставив ледокол несколько раз повторить передачу, радист подобрал, наконец, из разрозненных точек и тире связную радиограмму:
«Настаиваю на скорейшем прибытии в бухту Варнека. Экспедиция крайне нуждается в воздушной разведке. У Варнека вполне возможна посадка на чистую воду. Лед мелко битый, быстро разгоняется ветром. Начальник Енисейской Курганов».
Радист тщательно выписал радиограмму и просунул ее в окошечко Шухмину. Тот взял мечущийся под бьющей струей встречного воздуха смятый бланк. Ветер рвал бумажку из рук. Не было возможности ее развернуть. Шухмин ткнул под бок дремлющего Глюка и передал ему управление. Кое-как, скрючившись за козырьком, он, наконец, разобрал радиограмму.
Перечтя текст, Шухмин на минуту закрыл глаза. Подумавши, он поманил в окошечко навигатора и прокричал ему в прислоненное к отверстию ухо: «давайте курс прямо на Колгуев, сядем в Бугрино». Слова срывались ветром и терялись в реве моторов. Шухмин трижды повторил фразу, прежде чем навигатор согласно кивнул головой.
Машина шла невысоко. Временами Шухмину казалось, что он слышит шум размашистых темных волн, поспешно кативших на юг свои наростающие до белизны вспененного мыла гребешки. Гребешки гнались друг за другом и, падая с вершины волны, растворялись в темной воде. Шухмин хорошо знал эти гребешки. Он любил седые волны Баренцова моря и всегда с радостью глядел на их неустанную борьбу. Но теперь, когда он смотрел через борт самолета, к обычному чувству восторга перед мощью этих темных холодных масс воды примешивалось что-то неприятное, в чем он не мог дать себе отчета. Точно от прекрасной ветки винограда во рту осталась оскомина. Шухмин задумался, следя за бегом гребешков. И вдруг ему показалось, что он понял откуда этот привкус оскомины: «Я предал вас, мои седые друзья. Мы видимся в последний раз». Но, тряхнув головой, он постарался отогнать от себя неприятную мысль: «Глупости. Я делаю то, что должен сделать всякий честный русский. Пусть они называют это вредительством — история, не их сумасшедшая, а наша подлинная, русская, настоящая история назовет это иначе. Лейтенант Шухмин не вредитель для единой великой России, той России…»
Шухмин поймал себя на мысли, что старается убедить самого себя в чем-то, в чем он не очень уверен. «Пустяки, — подумал он, — не нужно только распускаться».
Вдали в северо-восточной части горизонта появился низкий темный валик. Валик катился, разматывая за собой серую мохнатую пелену. Надвигался туман. Шухмин постучал в переборку навигаторской кабины.
— Эй, Иваныч, как метеосводка?
— Не получал.