Сосредоточенно молчавший Князев опроверг:
— Врешь ты все, вот что я скажу. Ты, товарищ, его не слушай. Жить можно. Да, можно. И даже очень можно.
— Поцему не зить? Зить мозна, хороса мозна, — присовокупил свое мнение самоедин.
Князев отмахнулся:
— Постой, Илька, не путай. Говорю, можно жить. Зря жаловаться. Конечно, в зависимости от работы достаток. К тому времени, как на старую землю с’езжать, можно чего скопить. А насчет, житья — это тоже зря. Не хуже здесь, чем в деревне на берегу-то. Пожалуй, по полноте жизни и городу очко дадим.
Молодой Мишка Князев, темный, вихрастый, крупно рубленый, весь в отца, задорно вскинул шапку отросших волос:
— Это ты батя, брось. Насчет того, что лучше, нежели в городу, глупости говоришь. Стал тоже нашу жизнь с городской равнять. Им там всю жизнь в полноте, а нам одно мученье. А с этого прижима ноне один недостаток во всем терпим.
Черненький оживленно встрепенулся:
— От какого режима у вас недостаток, товарищ?
— А с госторговского. Один прижим-то тут. Госторг тебе и купец, Госторг тебе и продавец. Без Госторга никуда не подашься. Разве это справедливость? С нас за все втридорога. А нам за все полцены. Кинь к примеру медведя. Он у Госторга нам за шесть, за семь красненьких идет. Хорошо, коли в эту комнату самца огрудишь — он десять червяков потянет, А муки сколько с ним примешь. Нешто на десять червяков? На всю тышшу иной раз маеты придется. А с песцом лучше? Тридцать целкачей возьми и заткнись. А небось сказывают за границами сам-то Госторг того же песца нивесть за какие доллары гонит… Да што говорить-то, разве это дело, муку пшеничную сей год небось еще в цене подняли. Гляди всю пятерку за пуд отдашь. А почем у вас в городу мука-то ноне? Небось в полцены против нашего.