— «Огромные задачи, которые перед нами стоят и которые должны быть выполнены в интересах спасения немецкой нации, не позволяют нам такой роскоши, как раздробление и парализация сил немецкого народа в междоусобной борьбе. Национальный фронт всех честных немцев, которые принимают к сердцу будущее своей родины, создаёт реальные предпосылки для преодоления национального бедствия».
— Ещё дальше! — бросил Гаусс.
Трейчке закончил:
— «Программа немецкого правительства является программой немецкого народа. Мы не променяем конституцию на оккупационный статут».
— Никогда! — сердито отчеканил Гаусс. — Поэтому я здесь.
Некоторое время царило молчание. Трейчке делал вид, будто перечитывает хорошо знакомые столбцы газеты. Гаусс пристально следил за его лицом. Стараясь казаться таким же холодным, как его собеседник, Трейчке сказал:
— Говорят, в плену вы работали над историей французской живописи?
Гаусс положил на стол свой толстый портфель.
— Пусть специалисты скажут, годится ли это куда-нибудь. Но… это так, вроде дамского рукоделья от скуки. А я солдат и пришёл к вам как солдат. Это, может быть, достойно сожаления, но, по-моему, Германии опять понадобятся солдаты.
— Республика не имеет армии, — проговорил Трейчке.