1 ноября.
Мы только что от Ливотовых, Коля, Маша, Оля и я. Спорила я там с Михайловой о воскресных школах[224]. Михайлова утверждает, что учеников воскресной школы надо учить читать и писать и ничему более, а я нахожу, что никто не имеет права ставить границы знанию. Наше состязание занимало присутствующих, и за ним следили, не вмешиваясь в него; но надо признаться, что большинство было на моей стороне[225]. К сожалению, кончить спора не пришлось. Становилось поздно, а нам было приказано не засиживаться. Михайлову поддерживала, впрочем, ее тетка Александра Михайловна, очень умная старая дева.
Ах, эти воскресные школы! Мне опять предстояло участвовать в одной из них, которую устраивает Сорокин и еще несколько человек на Васильевском острове. Но мама уже отказалась от нее для меня, даже и не спрашивая меня, желаю я или нет. И я не говорила, желаю или нет. Мню и в голову не приходит ворочать камни, на которых построен наш быт. Но желала бы я участвовать в этих школах, желала бы иметь занятие и полезное занятие? Верно оттого меня и не спрашивают, что знают заранее, что да.
Сорокин говорит, что эта школа теперь, пожалуй, и не устроится, потому что они очень рассчитывали на меня[226]. Ну, мир не клином сошелся, найдут другую. А я поищу занятий дома. И надо ли долго искать? Дела непочатые углы. Только бы охота заняться невзрачным трудом. Охота у меня есть, так чего же искать за три-девять земель того, что находится у домашнего очага.
5 ноября.
Мы в последние три-четыре дня перевидали многих из наших близких знакомых. Вчера А. Н. Майков как только пришел, то тотчас же сказал: «Дайте-ка, я вам прочитаю, я и сам его хорошенько еще не слышал!» Это было только что им оконченное стихотворение «Неаполь»[227]. Очень хорошенькое, если характер неаполитанцев действительно верен.
Вскоре явился его отец, он и ему прочел. Старик что-то переспросил. «Конечно, — сказал Аполлон Николаевич. — Надо переделывать». — «Да зачем, так прекрасно, что вы хотите переделывать?» — завопили все.
«Нет, не хорошо и вовсе не прекрасно, — отвечал Майков. — Если папеньке не все ясно и он переспросил, значит не хорошо и надо переделать и исправить». Старик уж был не рад, что молвил, да нечего было делать.
Майков только теперь расписался, под осень; летом он обыкновенно не пишет. Да и теперь долго не писал, хандрил. Удалось только вчера в первый раз, и он был в восторге, что чары молчания снялись наконец. Теперь опять, пожалуй, замолкнет.
Вечером много толковали о Юме, о снах и привидениях[228]. Полонский затеял разговор этот. У него теперь одна идея и одна цель в жизни: увидеть во сне ли, наяву ли жену-покойницу.