«Ну, что же, и увидит! — говорит Лавров. — Человек уж так устроен, что непременно подобное его желание исполнится». — «И он помешается», — добавила мама. «И помешается более или менее; да кто же не помешан?» — отвечал Лавров.
12 ноября.
Лавров собирается читать публичные лекции о философии[229] в пользу Общества Литературного Фонда. Мне страшно. Я так от всей души желаю Петру Лавровичу полного успеха, но боюсь, что он иметь его не будет. Что массе не только до философии, но и до поэзии и искусства? Она откликается только на ловкую фразу, в которой были бы слова «свобода», «гласность», «гуманность» и прочие в этом роде, а до философии ей еще мало дела. Русский человек, по крайней мере петербургский, при всем своем развитии еще, кажется, не заглянул в себя. Некогда ему было, когда надо еще только отбиваться и воевать с внешним. Едва ли отзовется он на философию, да еще Лавровского диапазона. И будет глас его — глас вопиющего в пустыне.
21 ноября.
Вечером была на чтении в пользу воскресных школ, в Пассаже[230]. Читали Бенедиктов, Полонский, Майков, Писемский, Достоевский и Шевченко.
Вот, век изучай и все не поймешь то, что называют публикой. Шевченку она так приняла, точно он гений, сошедший в залу Пассажа прямо с небес. Едва успел он войти, как начали хлопать, топать, кричать. Бедный певец совсем растерялся.
Думаю, что неистовый шум этот относился не столько лично к Шевченку, сколько был демонстрацией. Чествовали мученика, пострадавшего за правду.
Но ведь Достоевский еще больший мученик за ту же правду. (Уж будем все, за что они страдали, называть правдой, хотя я и не знаю хорошенько, за что они страдали, довольно того, что страдали.) Шевченко был только солдатом, Достоевский был в Сибири, на каторге. Между тем Шевченка ошеломили овациями, а Достоевскому хлопали много, но далеко не так. Вот и разбери.
С Шевченком даже вышло совсем удивительно. Он нагнул голову и не мог вымолвить слова. Стоял, стоял и вдруг повернулся и вышел, не раскрыв рта. Шум смолк и водворилась тишина недоумения. Вдруг из двери, через которую выходили на, эстраду чтецы, кто-то выскочил и схватил стоящие на кафедре графин воды и стакан. Оказалось, что Шевченку дурно. Через несколько минут он однако вошел снова. И ему снова было стали хлопать, но, вероятно, щадя нервы его, раздалось несколько шиканий. Он стал читать, останавливаясь на каждом слове, дотянул однако благополучно все три стихотворения. Последнее даже шло уже как следует, и им закончился сегодняшний литературный вечер. Провожая Шевченку, ему хлопали уже гораздо меньше, точно восторг весь выдохся при встрече, или точно то, что он прочел, его охладило. В нашу ложу явился Шевченко уже совершенно оправившимся.
Достоевский читал «Неточку Незванову», вещь немного длинную и растянутую для публичного чтения. К тому же у Достоевского голос слабый и однообразный, по-видимому, не применившийся еще к подобному чтению.